Неточные совпадения
Страшная, неистовая
злоба закипела вдруг в сердце Мити: «Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!» Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой
злобы, про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда ответил на вопрос Алеши: «Как можешь ты говорить, что убьешь отца?»
А эти
страшные демонские лики, с такой неведомой мне, превосходящей мое воображение
злобою на меня смотрящие и… тоже из алтаря…
С доктором сделалась истерика, так что Привалову пришлось возиться с ним до самого утра. Старик немного забылся только пред серым осенним рассветом, но и этот тяжелый сон был нарушен
страшным гвалтом в передней. Это ворвалась Хиония Алексеевна, которая узнала об исчезновении Зоси, кажется, одной из последних. В кабинет она влетела с искаженным
злобой лицом и несколько мгновений вопросительно смотрела то на доктора, то на Привалова.
Стоны, дикие крики, стукотня кулачных боев и громкая ругань носятся над луговиной и сливаются в один
страшный гул. Всюду искаженные
злобой, окровавленные, свирепые лица, рассеченные скулы, вспухшие губы, расшибленные руки и груди.
И ты, и ты не любишь меня!» И он рвал волосы на голове, кусал губы, и вдруг в его душе, мягкой и нежной, открылась
страшная возможность
злобы, ненависти, зависти и потребность отомстить, и в дополнение он нашел силу все это скрыть.
Божий суд и есть лишь
страшный свет, брошенный на тьму, любовь, обращенная на
злобу и ненависть.
Этически революции осуждены потому, что они создают тип человека одержимого, одержимого местью,
злобой, жаждой насилий, они осуждены выражением глаз ее прославленных деятелей, их
страшной непросветленностью и недуховностью.
Злобы в Николае Всеволодовиче было, может быть, больше, чем в тех обоих вместе, но
злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, разумная,стало быть, самая отвратительная и самая
страшная, какая может быть.
— Да неужели вы, наконец, не видите, что я мучаюсь родами, — приподнялась она, смотря на него со
страшною, болезненною, исказившею всё лицо ее
злобой. — Будь он заране проклят, этот ребенок!
— Знаете, — продолжал он, помолчав с минуту, — странная вещь! никто меня здесь не задевает, все меня ласкают, а между тем в сердце моем кипит какой-то
страшный, неистощимый источник
злобы против всех их!
Это было понятно — она знала освободившихся от жадности и
злобы, она понимала, что, если бы таких людей было больше, — темное и
страшное лицо жизни стало бы приветливее и проще, более добрым и светлым.
Временами «великолепный князь Тавриды» по целым часам стоял на коленях, бил с рыданием головой в пол перед образами, в горячей молитве, то в бешеной
злобе катался по широким оттоманкам, изрыгая
страшные ругательства и проклятия, а иногда по целым дням сидел, уставившись в одну точку, грызя ногти, не слыша и не видя ничего и никого, и не принимая пищи.
Устрашенный
страшными приготовлениями к пытке, он сознался, что сделал донос на товарища по
злобе и указал место, где мнимо растраченная сумма была спрятана.
Луша чувствовала на себе пристальный взгляд сумасшедшей и не смела шевельнуться; к ее лицу наклонялось
страшное и искаженное
злобой лицо; она чувствовала порывистое тяжелое дыхание своего врага, чувствовала, как ей передается нервная дрожь чужого бешенства.
Ей вдруг представилось все, что говорил ей вчера Никита, до того
страшным, до того невозможным, что она уже решила в своем уме, что он просто сбрехнул по
злобе.
Княжна Людмила не заметила этого. Вскоре они расстались. Княжна пошла к матери, сидевшей на террасе в радужных думах о будущем ее дочери, а Таня пошла чистить снятое с княжны платье. С особенною
злобою выколачивала она пыль из подола платья княжны. В этом самом платье он видел ее, говорил с ней и, по ее словам, увлекся ею. Ревность,
страшная, беспредметная ревность клокотала в груди молодой девушки.
Страшное слово «мачеха», давно сделавшееся прилагательным именем для выражения жестокости, шло как нельзя лучше к Александре Петровне; но Сонечку нельзя было легко вырвать из сердца отца; девочка была неуступчивого нрава, с ней надо было бороться, и оттого
злоба мачехи достигла крайних пределов; она поклялась, что дерзкая тринадцатилетняя девчонка, кумир отца и целого города, будет жить в девичьей, ходить в выбойчатом платье и выносить нечистоту из-под ее детей…
Едва первый луч солнца блеснул в вершинах дубровных, как враги стремительно бросились к столице; сошлись войска, и солнце осветило
страшную битву, где кровь иноплеменных мешалась с кровью христианской и трупы валялись кучами. Ожесточенный враг наступал сильно, но Десница Вышнего покрыла щитом своим и столицу, и войска, ополчила руки воинов на врага строптивого и укрепила мышцы их: враг не коснулся места освященного и, подобно Мамаю, со стыдом и
злобою бессильною, отступил от столицы.
На ее смертельно-бледном лице выражалась боль, отчаяние,
злоба и ненависть. Глаза ее оставались сухи и горели
страшным огнем.
— Ужели ты подумала, что я, говоря: «негодяй», «подлец», говорил это про твоего отца… О, не думай этого. Я говорил о том гнусном сплетнике, который из
злобы и ненависти ко мне, нанес тебе такой
страшный удар… Тебе не надо называть его… я его знаю… И с ним будет у меня коротка расправа! Этот подлец не будет дышать одним воздухом с тобою…
Небольшая голова, но громадная пасть, вооруженная многочисленными острыми зубами, маленькие глаза с светлыми пятнами позади их, в которых застыло выражение жестокости и
злобы, придавали ей действительно
страшный и отталкивающий вид.
Короток был и взгляд запавших голодных глаз, короток был и ответ, — но столько было в нем
страшной правды, столько
злобы, голода ненасытимого, тысячелетних слез, что молча отступил Саша Жегулев. И бессознательным движением прикрыл рукою глаза — страшно показалось видеть, как загорится хлеб. А там, либо не поняв, либо понимая слишком хорошо, смеялись громко.
И снова поселился с женой, пробуя обмануть ее, и снова разъехался — пока, наконец, побледневший от
злобы и неутолимой любви, не расплакался у ее ног и не дал
страшной клятвы, обета трезвости.
И слышит Клии
страшный глас
За сими
страшными стенами,
Калигуллы последний час
Он видит живо пред очами,
Он видит — в лентах и звездах,
Вином и
злобой упое́нны
Идут убийцы потае́нны,
На лицах дерзость, в сердце страх.
Не помня себя, он занес свой
страшный кулак над головою Павла Павловича. Еще мгновение — и он, может быть, убил бы его одним ударом; дамы взвизгнули и отлетели прочь, но Павел Павлович не смигнул даже глазом. Какое-то исступление самой зверской
злобы исказило ему все лицо.
Именно это обещали ему её
страшные, горящие
злобой глаза.
…Улицы кипели народом, там-сям стояли отдельные группы, что-то читая, что-то слушая; крик и песни, громкие разговоры, грозные возгласы и движения — все показывало ту лихорадочную возбужденность, ту удвоенную жизнь, то судорожное и страстное настроение, в котором был Париж того времени; казалось, что у камней бился пульс, в воздухе была примешана электрическая струя, наводившая душу на
злобу и беспокойство, на охоту борьбы, потрясений,
страшных вопросов и отчаянных разрешений, на все, чем были полны писатели XVIII века.
Дальше Павел думать не может. Он стоит у окна и словно давится желтым отвратительным туманом, который угрюмо и властно ползет в комнату, как бесформенная желтобрюхая гадина. Павла душат
злоба и отчаяние, и все же ему легче, что он не один дурной, а все дурные, весь мир. И не такой
страшной и постыдной кажется его болезнь. «Это ничего, — думает он, — Петров был два раза болен, Самойлов даже три раза, Шмидт, Померанцев уже вылечились, и я вылечусь».